Он всегда будет голым зверем для Иллюминатуса, он всегда будет фалангой костлявой лапы, он часть бесконечно целого механизма человеческой пассивности. Для него: «Ничто не истинно – все дозволено». «Как так можно?»,  разве это первое, что вам на ум приходит спросить?  Неужели ли не вы ему дали санкцию на это?

Сущность, утверждающая себя в настоящем как зло, всецело устремлена по её заверениям к добру. «Будущее» – не более чем маркетинговый ход. Отказ от жизни и от настоящего, вот реальный продукт, поглощаемый человеческими массами всю свою сознательную историю. Реальная жизнь отодвигается в представление, прячется в недостижимом центре божественной сферы. Человек наемного труда вынужден довольствоваться прозябанием на периферии, сотканной из дозволенного потребления, морали и безволия.

Сердца господ смотрят в острие кинжала, восхваляя при этом жертвенное стремление к смерти, повторяя неизменную судьбу Александра Второго. Но… Нет, нет человека способного вознести меч над просящим о своем заклании агнеце. И страх тираноборца понятен:  агнец – скорее волк в овечьей шкуре.  Иллюминатус  вновь помилован к ожиданию смерти, вырван из круговорота жизни,  приговорен к бытию бога на Земле.  Иллюминатус  и есть будущее.

Вам не нужна свобода, наоборот, Гулаг, великие стройки, великие стены. Ваше неудовольствие определяет вас больше, чем то, что вы говорите о себе, даже больше чем все ваши желания. Вы не можете быть выносливыми, терпеливыми, вы не можете себя ограничивать, потому что человеку, у которого нет ничего за душой, нечего и  жертвовать.

Во времени «Владимир, по прозвищу «Сталин», Адольфович Романов» остается неизменным, как и солнце, является неизменно переживаемым историческим событием.  Диалектика раба и госпожи достигает своей логичной и единственно возможной кульминации в смирении и идеологической диалектики вашего кастрированного духа.   Только, стоя на коленях, в позе собачьей, вы можете определить свое собственное самосознание, самоопределение и ментальность. «Я живу во имя будущего».

Поставив себя в зависимость от системы определяющей ваши желания, рассуждая о возможностях, которые несет её возможная эволюция, вы молча становитесь на колени, ожидая очередного насильника. Иллюминатус и его демиурги, с окровавленными руками, правы: «белый цвет – это цвет поражения».

Неистовое желание возникает не на полюсе рационального познания причин и следствий.  Неистовое желание существует само по себе, разрывая в клочья личного опыт порабощения и сопутствующей рабской борьбы. Никакого «будущего», никакой идеологии!  Движение можно почувствовать только через неистовость желания! Через эксцесс! Через осознание разрыва между своим положением и утопией!  Но не верьте лжецам от «Утопий»: социальным анархистам, большевикам и фашистам. То, что мы ЖЕЛАЕМ, не выразить словами и нельзя никак описать. Наша Утопия должна стать  максимально экзальтированной, аффективной, постоянно ускользающей от своего изобличения в теории, а значит и от критики. Наша утопия существует между вербальным выражением понятия «рай», животным мычанием и тишиной.

Фальше.

«Мы не говорим просто о насилии. Мы говорим о составном элементе наших судеб… Об условиях, которые навязаны всем нам…»

Общественный контроль невозможен без насилия. Общество производит системы рационализированного насилия для социализации своих членов, для того, чтобы превратить их в полезный ресурс. И хотя некоторые из этих систем можно рассматривать в отрыве от всего остального (военные, полиция и тюрьмы) по причине неприкрытой жестокости творимых несправедливостей, по большей части эти системы настолько взаимосвязаны и настолько проникли во все аспекты наших жизней, что стали единой тотальностью. Тотальностью, которой является наше общество.

В значительной степени, систематическое насилие, о котором я говорю, существует в виде невыраженной угрозы: неявный, временами даже обыденный, повседневный терроризм, который вызывает у каждого ужас перед мыслью о том, чтобы выйти за рамки дозволенного. Приказы «вышестоящего начальства» всегда несут в себе угрозу для подчинённых быть наказанными и изгнанными в маргинальные слои общества, угрозу применения одетых в униформу бандитов, которые призваны «служить и защищать» (?!). Нас забрасывают чередой новостей о войнах, пытках, маньяках и преступных группировках. Всё это с одной целью: с головой окунуть обывателя в атмосферу рационализированного общественного насилия, чтобы он боялся собственных страстей и самостоятельно подавлял их.

В свете систематического общественного насилия не вызывает удивления реакция публики: люди начинают воспринимать всякое насилие как единую монолитную сущность, а не как один из видов человеческой реакции или отношений.  И эта порождённая обществом система насилия становится монолитной сущностью, которая воспроизводит саму себя. «Патологический пацифизм» развивается как реакция на эту систему. Неспособный выглянуть за пределы навязанных обществом категорий, пацифист создаёт для себя мнимое противопоставление, ограничивая вопрос насилия этическими и интеллектуальными рамками: для него это выбор между полным принятием всякого насилия как монолитной сущности и полным отказом от  насилия. Однако подобный выбор возможен лишь в мире бессмысленных абстракций. Потому что в реальном мире (в котором мы живём) пацифизм и систематическое насилие зависят друг от друга и поддерживают друг друга.

Пацифизм — это идеология, которая требует тотального общественного покоя. Эта цель достижима лишь при условии полного подавления всяких страстей индивида (которые и приводят к актам индивидуального насилия). Для реализации этой утопии потребуется тотальный контроль. Он возможен лишь при условии постоянной полицейской угрозы, постоянной тюремной угрозы, при наличии эффективной системы принудительного психиатрического «лечения», цензуры, идеологии «нехватки ресурсов» или войны. И получается, что пацифистский идеал основан на сохранении монолитной системы насилия и по своей природе отражает заложенное в природу власти противоречие: всякая власть нуждается в системе институционализированного насилия, чтобы поддерживать функционирование общества и сохранять видимость «общественного согласия».

Рационализированное насилие не только воспроизводит само себя, но и провоцирует реакцию (часто бессознательную) со стороны разгневанных членов общества, которыми система манипулирует с целью оправдать собственное существование. Иногда эта реакция принимает форму сознательного повстанческого насилия. Подавление собственных страстей к разрушению  не идёт на пользу личности. Игнорирование этих импульсов запускает механизмы медленного умерщвления собственного «Я», приводит к стрессам и психозам (нервозам). Доказательства этому можно видеть на примере того, как люди унижают друг друга на улицах и в присутственных местах каждого города: взгляды отвращения и вражды, которыми обмениваются незнакомцы, словесные перепалки, пикировки и обвинения, которые позволяют себе близкие. Это — самая незаметная и самая всепроникающая форма рационализированного насилия. С ней соглашаются все. Причина — страх вызвать отвращение другого человека. Именно этот вид насилия практикуют пацифисты.

«Я не грежу о нежной революции. Я страстно жажду жестокой, бурной жизни, в которой есть место всему» -Рауль Ванейгем

Те из нас, кто решил бороться за возможность свободно творить собственные жизни, должны понять, что бессмысленно выбирать между пацифизмом и систематизированным насилием. Потому что подобный выбор — это попытка социализации нашего восстания. Вместо этого мы должны находить другие пространства решений, должны развивать понятия игры и хаоса страстей, исследовать новые формы взаимоотношений, которые с течением времени можно будет выразить в буйном, интенсивном насилии. Или в мягкой и нежной заботе о близких. Или так, как мы сами того пожелаем в соответствующий момент времени. И отказ от насилия, и систематизация насилия несут угрозы нашим страстям и нашей уникальности. Насилие — это животный аспект межличностных отношений. Наблюдение за тем, как проявляется насилие в животном мире, поможет нам осознать ряд важных фактов. Прежде всего, насилие среди животных невозможно уместить в формулу социального дарвинизма. Нет никакой войны всех против всех. Скорее, можно говорить о том, что в определённых обстоятельствах вспыхивают индивидуальные проявления насилия. Которые очень быстро гаснут. В природе нет систематического насилия. Есть лишь моментальные проявления страстей. Это обнажает одно из главных заблуждений пацифистской идеологии. Насилие не воспроизводит насилие само по себе. Социальная система рационализированного насилия воспроизводит саму себя. Часть этой системы — пацифизм. И адекватной реакцией на эту систему насилия будет бессистемное насилие, основанное на игре и страстях. Животным и детским играм свойственна некоторая жестокость. Преследование, борьба, напрыгивания, ломание, удары, и тому подобное — всё это можно в той или иной степени найти в игре без правил. Тем же занят и сознающий самого себя повстанец, только он играет с корпоративными объектами, а цель игры — причинение ущерба частной собственности. В повстанческой среде в качестве объектов для атак оказываются государственные и коммерческие институты, символы потребления, социальные роли, культурные идолы. Но и человеческие представители этих институтов власти и угнетения тоже могут быть целью. Особенно те, чья деятельность несёт угрозу свободе других людей.

Восстание никогда нельзя ограничить вопросами самообороны. Проблема самообороны эффективнее всего решается либо соглашательством, либо реформами. Восстание — это агрессивное, опасное, игривое нападение свободолюбивых личностей на общество. Отказ от системы насилия, отказ от организованной милитаризированной формы вооружённой борьбы позволяет повстанцам сохранить достаточную степень невидимости для властей. Подобную деятельность не так-то просто понять и подчинить. В некоторых случаях её подрывной характер попросту остаётся вне пределов понимания власть предержащих. А основы общественного контроля продолжают расшатываются. С излишне рациональной точки зрения власти, насилие как игра кажется совершенно случайным. Но на самом деле эта деятельность протекает в гармонии с желаниями восставших. Насилие как игра, в которую играют восставшие, «убивает походя, с улыбкой, не замедляя шага и не оглядываясь». В насилии восстания нет места сожалению. Сожаление лишает удар силы. Оно делает людей осторожными и робкими. Сожаление возникает только тогда, когда о насилии начинают рассуждать с точки зрения морали. Но для повстанцев, решивших бороться за свободу жить в соответствии с собственными желаниями, мораль — это всего лишь ещё одна форма общественного контроля. Сожаление выглядит абсурдным излишеством там, где повстанческое насилие осуществляется в виде игры.

Праздничный характер насилия легко увидеть на примере бунтов (кроме тех, которые спровоцированы полицией) и спонтанных восстаний, а также мелкого вандализма. Всё пропитано счастьем и эйфорией. Люди дают выход страстям, которые так долго держали в себе. Проломить череп существующего общества — это истинная радость. Этим стоит наслаждаться, а не трепетать от стыда, чувства вины и сожаления. Могут возникнуть возражения, что подобный подход приведёт к тому, что насилие выйдет из-под нашего контроля. Но нас не должен пугать избыток повстанческого насилия.  По мере того, как будет рушится система угнетения и мы начнём высвобождать собственные страсти, наши поступки, формы общения и весь стиль жизни начнёт меняться: начнёт казаться, что всего вокруг в избытке. В том числе всего того, чем мы будем заниматься (а некоторые уже занимаются). Наша щедрость будет казаться не менее чрезмерной, чем наше насилие. В отсутствие ограничений людям свойственно распространять свои эмоции на всё вокруг. Бунты и восстания не смогли стать чем-то большим, нежели временным выпуском пара общественного возмущения не потому, что насилия было в избытке, а потому, что люди сдерживались. Люди не доверяли собственным страстям. Они боялись распространить их на окружающее пространство. Душили собственные мечты и желания. И в конечном счёте сдались новым властям, новым формам систематизированного насилия. Но может ли повстанческое насилие стать действительно избыточным, если мы должны разрушить все общественные институты, все аспекты власти, всех культурных идолов, — и притом разрушить с радостью? Если мы жаждем мира, в котором каждый из нас будет свободен жить жизнью без каких-либо ограничений, строя межличностные отношения так, как хотим мы сами и наши близкие, а не как навязывает нам общество, придётся признать, что временами тут и там вспыхивает насилие. И ничего особенного в этом нет. Это не плохо и не хорошо. Полнота переживаемых страстей подразумевает и полноценное переживание и выражение ненависти и гнева. Выражениям этих эмоций свойственна некоторая жестокость. И хотя это насилие можно использовать с определённым тактическим умыслом, оно никогда не станет систематическим. Его можно применять с умом, но от этого оно не станет рационализированным. И ни при каких обстоятельствах оно не будет воспроизводить само себя, потому что это индивидуальная и временная эмоция, которая находит полноценное свободное, страстное выражение. Ни морализаторство о ненасилии, ни систематическое насилие милитаризированной борьбы не могут уничтожить власть, поскольку и то, и другое основано на власти. Только экспансивное и страстное насилие восставших личностей, которые реализуют свои индивидуальные и коллективные проекты в пространстве игры, имеет шанс уничтожить это общество…

Ферал Фавн.

(От автора: Я прибегаю к частому использованию кавычек в этом эссе для того, чтобы усилить мысль о том, что природа и дикая среда стали концепциями и не являются чем-то реальным)

Природа существовала не всегда. В лесной чаще её нет. Её нет в сердце ягуара или песнях индейцев. Природа существует исключительно в философских работах и образах, созданных цивилизованными народами. Кажущиеся противоречивыми аспекты окружающего мира объединяются в идеологический конструкт, который используется  для нашего одомашивания и угнетения, для того, чтобы перенаправить проявления дикости нашего характера. Цивилизация монолитна, поэтому и цивилизованный взгляд на всякий предмет наблюдения монолитен. Сталкиваясь с мириадами живых организмов, населяющих всё вокруг, цивилизованный разум нуждается в категоризации окружающих явлений, чтобы почувствовать понимание (хотя единственное, что на самом деле понимает подобный разум — это  то, как сделать что-то полезным для цивилизации). Природа — это одна из самых важных цивилизационных категорий. Одна из наиболее полезных с точки зрения сдерживания диких проявлений характера отдельных людей, с точки зрения навязывания их самоидентификации как цивилизованных и социализированных существ.

Пожалуй, одной из самых ранних попыток концептуализации природы был Ветхий Завет: опасная глушь, пустынные земли, заселённые дикими и ядовитыми зверями, злобными демонами и безумцами. Эта концепция оказалась особенно важной для ранних цивилизаций: в умах городских жителей насаждалась мысль о диких землях, пребывание в которых опасно для здоровья. Поэтому исследователи изначально относились к исследуемым землям как к вражеской территории. Так была сформирована дихотомия «человек-природа». Именно она не даёт людям полноценно и дико проживать свои жизни (в  плане реализации своих желаний). Но очень быстро негативный взгляд на природу достиг предела своей полезности, поскольку в этом нарративе цивилизация была представлена как крепость, осаждённая со всех сторон. Для выживания цивилизации требовалось постоянное расширение колонизированных земель, требовалось распространение эксплуатации. «Природа» претерпела соответствующие преобразования: она стала корзиной изобилия, «матерью-природой», которая вскармливала «человечество» и цивилизацию. Она стала прекрасной, достойной восхищения, размышления, изучения… эксплуатации. Она уже не была злой… но стала хаотичной, капризной, ненадёжной. К счастью для цивилизации, «человеческая природа» эволюционировала, стала более рациональной и теперь нуждалась в новых горизонтах для колонизации и контроля. Дикие уголки стали необходимы для изучения «природы» и размышления о её сути, но эти вещи осуществлялить именно для лучшего понимания и контроля за «природными» процессами. Они должны были в конечном счёте помочь ещё больше расширить цивилизацию. И вот уже «злая природа» осталась в прошлом. Её заменил миф о «природе» и «диких условиях», которые обладают ценностью для цивилизации.

Концепция природы способствует становлению систем социальных ценностей и морали. И поскольку само понятие «природы» основано на явно противоречивых моментах, соответствующие системы тоже иногда кажутся противоречивыми. Но все они служат одной и той же цели: нашему одомашиванию.

И те, кто предлагают нам «быть цивилизованными», и те, кто призывают нас «вести себя естественно» , на самом деле говорят об одном и том же: «Живите в соответствии с внешними системами ценностей, а не в соответствии с собственными желаниями». Морализм естественности ничуть не менее жесток, чем всякий другой. Людей бросали в тюрьмы, пытали и даже убивали за то, что они совершали что-то «противоестественное» – и до сих пор эта практика продолжается. «Природа» – это всего лишь ещё один уродливый и требовательный бог. Испокон веков, природа была искусственным образом, созданным властями для укрепления собственного авторитета. Поэтому неудивительно, что в современном обществе, где образы подчинили себе реальность, а иногда, кажется, уже создают её, природа превратилась в инструмент одомашивания.

Шоу, посвящённые дикой приоде на ТВ, календари с изображением диких зверей и лесов, магазины «для туристов», «натуральные» продукты, «экологически мыслящий» президент и «радикальная» экология — все они действуют сообща, поскольку способствуют созданию образа «природы» и обучают нас тому, как «правильно» с ней взаимодействовать. В подсознании неизбежно возникает образ «зловещей глуши» периода ранних цивилизаций. Почти все шоу о «дикой природе» включают в себя сцены насилия. Почти никого не интересует, что режиссёры часто вынуждены провоцировать животных на агрессивное поведение перед камерой с помощью тока. Формулируется месседж об опасности «диких» животных и растений. Жизнь вне цивилизации рисуется в кровавых тонах: это борьба за выживание. Общество спектакля нуждается в доминировании над «зловещей дикой природой», чтобы функционировать наиболее эффективным способом. В общественном сознании доминирует отношение к природе как к ресурсу. В лучшем случае — как к чему-то чуждому и прекрасному, чем можно восхищаться и что можно изучать. «Дикость» -  это то, куда допустимо сбежать (на короткое время и при наличии соответствующей экипировки). Сбежать от монотонной скуки ежедневной жизни. Сбежать, чтобы расслабиться и помедитировать, испытать новые эмоции и пережить приключения. И, конечно же, «природа» остаётся «матерью», которая заботится о нас и обеспечивает нас всеми необходимыми для существования цивилизации ресурсами.

В культуре, основанной на производстве товаров потребления, «природа» служит оздоровлению человеческой страсти к диким приключениям, к жизни, свободной от одомашивания. Именно такие образы продаются под брендом «дикая природа». Эта концепция добавляет каждой прогулке по лесу привкус риска, который столь привлекает искателей приключений и бунтарей. Она также усиливает концепцию о том, что на самом деле место человека — где-то ещё, вне «природных» условий. Это помогает продавать многочисленные товары, которые, якобы, необходимы для выживания в глуши. Позитивная концепция природы приучает людей к мысли о том, что они обязаны время от времени путешествовать по диким местам (при этом люди не понимают, что на их личные переживания в первую очередь будут влиять эти искусственно созданные концепции, а вовсе не всамделешняя окружающая среда). Таким образом, цивилизация успешно использует даже те области, на которые она, казалось бы, не имеет прямого влияния: они преобразованы в «природу», «дикие места», в аспекты спектакля, который держит нас одомашенными.

Концепция «природы» служит задаче одомашивания, потому что преобразует дикие места в монолитную сущность, в огромный мир, явно отделённый от цивилизации. Проявления этого мира внутри цивилизации считаются незрелыми, безумными, на них навешивают ярлыки «отклонение», «преступление», «аморальный поступок» и т. п. В результате о них или забывают, или помещают в клетку, или подвергают цензуре, или наказывают. И всё это – на фоне непрекращающихся мантр о том, что «естественное — это прекрасно». Когда «дикость» становится миром вовне вместо того, чтобы быть миром внутри нас, можно ожидать появления «экспертов по дикости», которые будут рады научить нас «правильным» способам «обрести связь» с природой. В стране полно всякого рода духовных гуру, которые рубят капусту на том, что продают концепцию «дикости» доверчивым яппи (ту «дикость», которая никак не угрожает их корпоративным мечтам, Порше и элитному жилью). «Дикость» стала ещё одной индустрией. И очень прибыльной индустрией.

Экологи — даже радикальные экологи — играют на руку подобному положению вещей. Вместо того, чтобы стать по-настоящему дикими и начать уничтожать цивилизацию, используя для этого необузданную энергию своих желаний, они пытаются «спасти дикую природу». С практической точки зрения это означает вымаливание у властей поблажек или попытка манипулировать властями с целью остановить наиболее вредные для биосферы секторы промышленности. Предполагается, что ещё уцелевшие на планете осколки древних лесов, пустынь и гор можно превратить в «природные заповедники». Подобные предложение экологов лишь укрепляют в голове у обывателя отношение к «дикой природе» как к чему-то монолитному и чуждому, как к продукту. В основе концепции «заповедник» лежит чёткая грань между «дикой природой» и «человечеством». Поэтому не вызывает удивления, что в результате деятельности одной из фракций радикальных экологов возник конфликт между «биоцентристами» и «антропоцентристами». Как будто мы должны быть кем-то ещё помимо эгоцентристов.

И даже те «радикальные экологи», которые утверждают, что хотят видеть реинтеграцию людей в «природу», обманывают сами себя. Их видение «дикого, симбиотического целого» (это цитата одного из них) — всего лишь тот же самый монолитный концепт, созданный цивилизацией. Просто он сформулирован в квази-мифических терминах. «Дикость» остаётся чуждой и замкнутой на саму себя системой даже для этих экологических мистиков. Они пытаются представить природу как какое-то надсущество, как бога, которому мы должны подчиниться. Но подчинение и есть одомашивание. Именно подчинение обеспечивает существование цивилизации. И не так уж важно, как конкретно называется идеология, которая навязывает нам подчинение: «природа», или «дикое, симбиотическое целое». В результате мы всё равно получим продолжающееся одомашивание всего и вся.

Только отказавшись от взгляда на дикость как на монолитную концепцию, изолирующую «природу» и «дикость» от всего остального, только приняв потенциальную свободу всякой личности на спонтанные проявления своих чувств и эмоций, – только тогда можно говорить об угрозе цивилизации. Любой из нас может на многие годы уйти жить «в диких условиях», но если мы продолжим смотреть на окружающую действительность через призму цивилизации, если мы продолжим относиться ко всему многообразию живых организмов как к монолитной «дикой природе», как к «дикому, симбиотическому целому», мы всё равно останемся цивилизованными. Мы не станем дикими.

Но если в середине города мы в каждый момент времени будем противостоять одомашиванию, будем отказываться от доминирования, которая навязана нам общественными ролями, начнём вместо этого жить в соответствии с собственными страстями, желаниями и прихотями, если мы станем наконец уникальными и непредсказуемыми существами, которые скрываются до поры под нашими масками социализации, – мы станем дикими. Буйные и радостные игры среди руин гниющей цивилизации (осторожно: эта тварь опасна даже в период разложения) — вот наш лучший возможный вклад в разрушение системы.  И свободолюбивые бунтари откажутся от идеологии выживания (survivalism) точно также, как и от всякой другой попытки цивилизации подавить свободу жизни. Они будут всеми силами стараться прожить свои жизни в хаосе и постоянных переменах, в ритме танца с постоянно меняющимися партнёрами, с которыми нас связывает ненависть не только к цивилизации, но и к попытке подчинить дикую, свободную жизнь (попытка эта зовётся «Природа»).

Радикальная теория: ломаем башни из слоновой кости
Кажется, многие антиавторитарии принимают за данность мысль о том, что радикальная теория — удел профессоров. С другой стороны, есть такие идейные активисты, кто готов обвинять всякого, пытающегося  критически осмыслить современное общество или собственную деятельность. И замечания этих идейных товарищей выходят далеко за рамки традиционных хиппи-анархических лозунгов и обвинений в «кафейно-кресельной» природе всякого теоретика. Третья категория — это те, кто имеет дополнительный источник дохода (помимо профессорского) за счёт написания обширных трактатов с критикой общества, леваков в целом и даже собственной профессии, но делает это столь абстрактно и заумно, что движению от их трудов нет никакой пользы. Возникает впечатление, что и «радикальная интеллигенция», и антиинтеллектуально настроенные активисты оказались в рабстве у господствующего дискурса нашего общества. Радикальная теория — это что-то совсем другое.
Ростки радикальной теории появляются там, где личное желание к восстанию оказывается достаточно сильным, чтобы привести к осознанию общественного контекста, в котором все мы находимся, к пониманию того, что само общество крадёт у нас наши жизни.  Но поскольку всех нас учили в детстве не столько думать, сколько иметь мысли, мысль о принятии той или иной «радикальной» теории кажется нам привлекательной. Мы готовы озвучивать соответствующие лозунги и участвовать в бессмысленном активизме (или лучше сказать — реактивизме?), в театрализованных фарсовых представлениях по малейшему поводу. Лишь бы никогда не атаковать корень всех проблем — общество. Мне часто приходилось слышать анархистов-приверженцев «классовой войны» (кстати, многие из них представляют верхние слои среднего класса), которые оправдывают подобную глупость заявлениями о том, что всякая попытка более точно обозначить нашего врага — это проявление классовых привилегий. Даже когда критически мыслить и называть вещи своими именами пытаются люмпены, которым посчастливилось попасть в ВУЗ (и бросить его). Однако нет ничего радикального в умении делать глупости и «вере» в анархические кричалки.
Радикальная теория — это попытка понять сложную систему взаимоотношений, на которых основано наше общество. Понять то, как оно воспроизводит само себя и всякого индивида как часть себя. Понять то, как можно начать подрывать его тотальный контроль, как начать отвоёвывать свою жизнь. Чтобы снова стать творческой личностью. Для такого рода теории не найдётся места ни в башнях из слоновой кости, в которых пьют сапатистский кофе профессора, ни в бездумном идеологическом (ре)активизме. Скорее, радикальная теория — это составная часть активного повстанческого проекта, направленного против общества как такового.
Те, кто понял, что общество делает нас всех нищими в плане собственных жизней, окажутся в одном шаге от осознания того, что упрощённое клонирование лозунгов, которые зачастую выдают за образчики радикальной мысли, – это часть того самого процесса обнищания.

Подобные практики унижают нас как личность: мы отказываемся от того, чтобы самостоятельно думать и мечтать. «Против всякой власти» – это чудесный лозунг, но в нём нет глубины. Он ничего не скажет вам о природе власти, о нашем отношении к ней, о её направлении развития или тенденциях, о том, как её уничтожить.  Поэтому те, для кого этот и подобные лозунги — образчик адекватного антиавторитарного анализа, продолжают снова и снова воспроизводить одни и те же пустые и бессмысленные акции. Для них эти акции (которые давным-давно служат усилению всякой власти благодаря тому, что превратили все попытки бунта в строго ограниченный ритуал выражения псевдооппозиционного несогласия) — символ антиавторитарного сопротивления.
Есть простой способ вернуть себе способность мыслить вне рамок набивших оскомину лозунгов. Это поворот на 180 градусов и смена перспективы. Если общество делает наши жизни скучными и бедными во всех отношениях, если оно не может предложить ничего достойного -  нет никакой причины, почему мы должны позволять этой абсурдной системе общественных отношений продолжать навязывать нам точку зрения на окружающий мир. Мы не обязаны принимать точку зрения этого социума или беспокоиться о реакции, которую вызовут наши акции. Вместо этого, мы могли бы попытаться прожить свои жизни как можно более полно и богато (в духовном плане). Это приведёт к конфликту с обществом. И может стать основой для анархического анализа современных общественных отношений и нашего места в социуме. Это даст нам пищу для размышлений, заострит наш ум и обогатит воображение. Стимулирует активное восстание против именно той власти, которая существует в наших социальных взаимодействиях и ежедневных жизнях. Подобный анализ не может быть статичным набором идей и принципов, потому что он — интегральная часть диалектического мышления  восставшего, живущего, творческого человека. Поэтому можно говорить, что подобная радикальная теория — это составная часть революционного действия, а не отдельная отрасль анархической специализации. Попытка изложить личные восприятия подобного анализа на бумаге (не стоит путать их с самим анализом) требуют разработки особого языка, который будет одновременно очень точным и живым, отточенным и игривым. Я далёк от идеала, но я работаю над этим. К этому стремились ситуационисты (особенно Дебор и Ваннейгем). Но те, кто предпочитает интенсивному анализу простые девизы, склонны обвинять всякого, пытающегося разработать подобный язык, в излишней «интеллектуальности». В то же время, только разработав подобный язык, мы сможем вырвать теорию из рук специалистов-теоретиков и интеллигентов. Только так мы сможем сделать теорию активной частью повстанческой практики.
Радикальная теория — это такой стиль жизни, который разрушает все башни из слоновой кости со всеми любителями кофе внутри. Она срывает покровы с лишённых всякой жизни теоретических конструктов, творимых франкенштейнами от анархии под сенью этих башенок. Она изобличает деятельность активистов-идеологов как бессмысленный реактивизм. Другими словами, теоретики от анархии, чья жизнь проходит в стороне от повстанческой жизни, не способны сказать ничего путного. Активисты, отказывающиеся от критического мышления, не способны сделать ничего путного. Радикальная теория — это стиль мышления, который чувственно встраивается в повстанческую жизнь. Это способ научиться (пусть и медленно) выражать свои мысли легко и точно. Будучи развит до должного уровня, этот инструмент анархической практики будет резать не хуже ваших ножей.

Ферал Фавн.

Когда я был совсем маленьким, жизнь моя была полна энергичной и полна удовольствий. Я воспринимал жизнь во всей полноте. Я стоял в самом центре этого чудесного, наполненного игрой существования. Мне были не нужны никакие «экзистенциальные костыли». Я чувствовал, я переживал: жизнь была бесконечным праздником страсти и удовольствия. Я испытывал  разочарование и печаль. Я был свободен – дикое создание в самом сердце общества одомашивания. И не мог избежать общей для всех судьбы. Цивилизация никогда не смирится с проявлениями дикости. Но я так и не смог забыть, какой интенсивной могла быть жизнь. Не смог прогнать из памяти ощущение энергии, которая бьёт ключом из каждой частички моего тела. Моё существование выхолащивается и делается всё беднее: я разрываюсь между необходимостью выживать в цивилизованном обществе и необходимостью порвать со всем и вернуться к насыщенной, ничем не ограниченной жизни. Я снова хочу ощутить энергию жизни. Я хочу познать свободную духовную дикость своих желаний. Пусть они воплощаются в радостных и весёлых играх. Я хочу разрушить всякую стену, которая стоит между мной и полной страсти свободной, нецивилизованной жизнью. Сумма всех этих стен — это то, что мы называем «цивилизацией». Всё то, что стоит между нами и прямым, партисипативным участием в жизни дикого мира вокруг нас.

Нас опутала сеть доминирования, которая стала посредником в между нами и нашим же жизненным опытом. Она ограничивает нас, определяет рамки приемлемого поведения в системе координат «производство-потребление». Власть одомашивания проявляется по-разному. Не всегда её легко распознать. Правительство, капитал, религия — вот наиболее заметные её образы. Однако к этим же проявлениям власти относится и технология, и работа, и лингвистические инструменты с их концептуальными ограничениями, и этика, и понятие частной собственности. Все эти конструкты — проявление того же самого процесса одомашивания, который превращает нас (в прошлом — диких, играющих и неподконтрольных живых существ) в дрессированных, ленивых и несчастных производителей и потребителей. И все эти властные инструменты постоянно воздействуют на нас разными, в том числе и незаметными способами. Они ограничивают наше воображение, узурпируют желания, подавляют переживания. Мы живём в мире, созданном по лекалам этой власти: в цивилизованном мире. И если я хочу реализовать свою мечту о жизни, наполненной интенсивными проявлениями удовольствия и приключения, мне придётся приложить силы к радикальному преобразованию этого мира. Цивилизация должна рухнуть перед лицом наступающей дикости. Власть должна пасть под энергичными ударами нашей дикой свободы.

Человеческий язык не придумал слов лучше: нам нужна революция. Но ревлоюция, которая должна разрушить цивилизацию и вдохнуть жизнь в неограниченные человеческие желания, не может быть похожа на революции прошлого. Все революции сводились к вопросу власти, проблеме её использования и перераспределения. Ни одна из них не пыталась покончить с общественными институтами одомашивания. В лучшем случае, ставилась задача лишить подобные институты некоторой доли власти. Поэтому революционные проекты прошлого имели своей целью атаковать центры власти. Сосредотачиваясь на этом вопросе, они забывали про сложные процессы доминирования, которые проникли во все аспекты нашего существования. Поэтому в тех случаях, когда власть удавалось свергнуть, победившие революционеры первым же делом воссоздавали те же властные отношения, против которых выступали. Чтобы избежать этого, придётся сосредоточить усилия не столько на власти, сколько на нашем желании стать дикими и буйными, желании жизней, наполненных приключениями и интенсивными переживаниями. По мере того, как мы будем пытаться воплотить эти амбиции на практике, мы с неизбежностью вступим в конфликт с истинными силами доминирования. С теми самыми силами, которые день за днём угнетают нас.

У наших врагов нет единого центра, который мы должны захватить. Они — это сеть, которая опутала нас по рукам и ногам. Поэтому вместо попыток свергнуть режим, нам необходимо подорвать доминирование в ежедневной жизни, во всех её аспектах. Цивилизация на грани коллапса. Мы должны помочь ей сделать ещё один шаг в сторону пропасти. С крахом современной цивилизации рухнут и центры современной власти.

Революционеры прошлого отваживались путшествовать по уже известным территориям властных отношений. Я же хочу исследовать неизведанные земли, хочу переживать приключения в terra incognita дикой свободы. Ревоюлция, которая может создать мир, к которому я стремлюсь, должна быть Дикой революцией. Для такой революции нельзя придумать политическую программу или создать революционную организацию. Дикость органически проистекает из свободного тока наших инстинктов и желаний, в результате спонтанного самовыражения. Все мы пережили одомашивание, и наш опыт может дать нам важное знание о том, как подорвать цивилизацию и преобразовать наши жизни. И именно наше недоверие по отношению к собственным чувствам и опыту удерживает нас от свободного и бурного восстания. Мы боимся провалов. Мы боимся того, что будем действовать в пространстве неопределённости. Но это недоверие и страх навязаны нам властью. Именно она мешает нам взрослеть в эмоциональном плане, мешает узнавать важные факты об окружающем мире.

Именно манипуляции власти делают нас лёгкой жертвой для всяких авторитарных вождей. Попытки сформулировать «программы революционных преобразований» – ни что иное как игра на чувствах страха и недоверия. Это осознанная попытка навязать обессилившим людям собственное видение будущего. Приучить их к тому, что и в революционном деле они должны ждать команд и выполнять приказы. Ни одна подобная программа не обеспечит действительного освобождения. Мы должны научиться доверять собственным чувствам и инстинктам и действовать соответствующим образом. Только в этом случае мы можем надеяться стать свободными.

Поэтому я не предлагаю программ. Я бы хотел поделиться парой мыслей о том, как мы можем

исследовать окружающий мир. Поскольку всех нас одомашили, личная трансформация по необходимости должна стать частью революционного проекта. Нас приучили не доверять самим себе, ограничивать собственные чувства, отказываться от полноценных переживаний. Приучили принимать унизительный характер работы за зарплату как неизбежность. Приучили относиться ко всему в этом мире как к ресурсу, приучили к странному чувству, что наша ценность для вселенной зависит от способности производить. Приучили к разочарованиям, к тому, что это нормально и не нуждается в критическом переосмыслении. Приучили к монотонности жизни в цивилизованном мире. Вырастили в страхе перед дикостью и спонтанностью настоящей жизни. Придётся исследовать способы покончить с этими навязанными привычками, ислледовать пути побега из культуры одомашивания. Мы должны прерватить все эти привитые поведенческие стереотипы в инструменты выживания во враждебных условиях современной цивилизации. Они необходимы нам, чтобы скрываться от врагов и выживать, пока мы работаем над подрывным проектом в самом сердце зверя.

В общем и целом, все мы знаем, чего хотим. Мы хотим жить свободно в свободном мире, наполненном свободными живыми существами. Всех нас одинаково злит унизительная необходимость подчиняться правилам, необходимость продавать свои жизни ради возможности выжить, молчаливое соглашательство с тем, как наши желания прерващают в извращённые абстракции и образы, которые затем продаются на рынке потребления. Доколе мы будем мириться с этим? Наша цель — это преобразование планеты в мир, где каждое живое существо сможет немедленно реализовывать свои желания. Не эпизодически, с оговорками и за колоссальную цену, а совершенно обыденно и спонтанно. Мы хотим вернуть себе власть над собственным эротизмом. Мы не хотим жить в мёртвом мире промышленных ресурсов – нам нужен мир свободной и дикой любви. Для этого придётся начать исследовать, до каких пределов мы способны дойти, чтобы реализовать эти мечты здесь и сейчас. Придётся начать расширять эти пределы. И при этом избежать изоляции. Таким образом, мы сможем лучше понять характер доминирования цивилизации над нашими жизнями. Это понимание позволит нам более эффективно атаковать одомашивание и ещё больше расширить рамки собственной свободы.

Попытки реализации дикой жизни здесь и сейчас неизбежно приведут к разрыву с навязанными социальными нормами. Это зажжёт искру дикой игры, которая распространит огни повсюджу, где человеческая природа ограничена и подчинена. Из искры разгорится пламя, которое начнёт пожирать цивилизацию и расчистит пространство для новых образов жизни и совместного использования даров природы. В ходе этих исследований мы обнажим перед взглядом общества пределы цивилизационного доминирования. Мы покажем, что в сердце нашей цивилизации лежит желание искоренить всякую свободу. Мы откроем для себя такие возможности, какие нам и не снились: колоссальные пространства дикой свободы. Анархические проекты — от серьёзного экотажа до безобидных шуток партизанских клоунов — подрывают власть общества над личностью, способствуют отвоеванию пространства, которое мы снова можем сделать диким. Фестивали, оргии, фримаркеты — всё это может указать направления, в которых сокрыты неизведанные возможности.

Дикая революция — это приключение. Это бесстрашный исследовательский проект. Это попытка отправиться в неизведанные земли, куда не ступала нога цивилизатора. И мы доберёмся до этих земель только тогда, когда отважимся на активную деятельность. Мы должны стать достаточно смелыми, чтобы начать уничтожать всё то, что угрожает нашей дикости и первозданности. Мы должны обрести веру в самих себя, научиться доверять собственному опыту и страстям. И тогда уже ничто не сможет сковать нас или загнать в угол. Мы сами уже не позволим. Наша дикая энергия разорвёт цивилизацию на куски и создаст мир дикой свободы и интенсивного наслаждения.

Ферал Фавн.

Не приходится сомневаться: все мы живём в страшные времена. Во времена, когда легче всего живётся страусам: они прячут голову в песок и делают вид, что всё в порядке. Деградация окружающей среды, социальная дизинтеграция, распространение нищеты во всех аспектах наших жизней — мы можем наслаждаться огромным количеством последствий жизни при общественном порядке, который является ничем иным, как потерявшим всякое представление о гармонии монстром. Думающим людям становится легко поверить в то, что конец близок. Поэтому не удивительно, что наша эпоха богата на апокалиптические предсказания того или иного рода. Они возникают тут и там и уже не являются монополией религиозных фанатиков. Одна из версий идеологии апокалипсиса — эта концепция коллапса цивилизации в течение ближайших десятилетий, который произойдёт в результате воздействия экологических, социальных и / или экономических факторов. Именно об этой версии апокалипсиса я бы хотел поговорить. Потому что именно она так распространена в анархических кругах.

Приверженцы апокалиптических взглядов могут относиться к концу света с разной степенью надежды и отчаяния. Это справедливо и в отношении идеологии коллапса. Некоторые из анархо-примитивистов, придерживающихся этого взгляда, относятся к подобному сценарию как к чудесной возможности вернуться к примитивному стилю жизни, свободному от ограничивающего влияния цивилизационных институтов. Кажется, что отдельные представители даже рады неизбежным страданиям и смертям, которые не могут не происходить в случае коллапса. Я бы хотел напомнить им, что страдания и смерть не будут разделять угнетателей и угнетённых, одомашенных и диких, цивилизованных и «примитивных». Не следует забывать и о том, что те, кто сейчас находятся у власти и контролируют все ресурсы, безусловно попытаются сохранить свою гегемонию и после коллапса. Скорее всего, они будут вынуждены прибегнуть к тем же методам, что можно наблюдать на примере деятельности военных вождей в Сомали и Афганистане. Только масштабы будут другие и оружие будет более разрушительным.
Есть и такие радикальные экологи, которые обладают более адекватным представлением о том, какое значение для всех нас будет иметь коллапс цивилищации. Они понимают, что подобный сценарий возможен лишь при условии серьёзных экологических изменений на планете (которые произойдут в результате широкомасштабного уничтожения биосферы на Земле). Это понимание толкает их в объятия отчаяния. И деятельность их становится окрашенной в эти тона. Основным направлением их деятельности становится попытка сохранить жизнь на фоне гибели цивилизации. Сохранить любой ценой — в том числе, ценой собственных принципов и идеалов…
Но проблема заключается в том, что вера в апокалипсис — это прежде всего вера. Предполагается неизбежность приблежающегося конца света. От людей ожидаются некие решения, продиктованные убеждённостью в неотвратимости катастрофы. Основывая нашу деятельность на одном из предсказаний возможного будущего (вместо того, чтобы принимать во внимание окружающую нас действительность и собственные желания), мы придаём борьбе против статус-кво характерные черты идеологии. Конечно, в этом есть определённое преимущество: проще принимать решения о методах борьбы и о должном отношении к борьбе. Ведь идеология уже сделала эти решения за нас. Но мне кажется, что эта проблема требует более тщательного изучения.
Как только мы начинаем верить в некий сценарий будущего (не важно, позитивный или негативный), нам становится легче смириться с настоящим. Вера Маркса в неизбежность торжества коммунизма помогла ему примириться с промышленным капитализмом и капиталистической эксплуатацией. Ведь это были необходимые шаги на пути к реализации его сценария будущего. Аналогично идеология неизбежного коллапса цивилизации оправдывает защитную по своей сути реакцию на продолжающееся уничтожение окружающей среды с одной стороны, и эскапистские практики (которые и вовсе игнорируют протекающие в мире процессы) с другой.
Оборонительные практики, которые развиваются из подобного отношения, связаны с предположением, что коллапс цивилизации (который неизбежен, если мы не будем пытаться изменить направление развития промышленной цивилизации) угрожает самой жизни на планете. Поэтому активисты обращаются к тактикам, которые должны защитить немногие оставшиеся уголки дикой природы и те нецивилизованные народы, которые до сих пор не уничтожены. Вся протестная деятельность оказывается сосредоточена на попытке снизить ущерб, причиняемый индустриальной и постиндустриальной технологическими системами. Эта логика глухой обороны толкает людей к реформистским практикам и таким методам борьбы как стояние на коленях, переговоры с властителями мира, работа по легитимизации борьбы,  принятие логики репрезентации и работа со СМИ в надежде понравиться массам. Эту тенденцию можно видеть как в радикальном экологическом движениии, так и в движениях по защите прав индейских народов. Конечно же, можно понять оборонительный характер борьбы индейских народов. Если принять во внимание, что их уникальные культуры действительно оказались под угрозой уничтожения. И всё же это желание перейти к обороне и удариться в реформистскую деятельность очень явно проявляется именно в эко- и индейском сопротивлении, поскольку как раз в этих аспектах сопротивления очень часто можно увидеть петиции с требованиями признать какие-то права, официально закрепить какой-нибудь статус, право собственности (на землю) и тому подобное. И для нас как анархистов, которые якобы требуют революционного разрыва с настоящим, некритическая поддержка подобных движений — это компромисс. Это согласие терпеть то, что всего лишь является очередной, самой новой и  самой модной формой «борьбы за права народов третьего мира».
Эскапизм же видит в коллапсе возможность освободиться от удушающих объятий цивилизации. Поскольку предполагается, что коллапс неизбежен, то и нет нужды бороться с институтами доминирования и эксплуатации. Нет нужды идти на разрыв с существующим, стремиться к восстанию и революции. Можно просто уйти в леса и посвятить личное время развитию «навыков выживания», чтобы подготовиться к грядущему коллапсу. Я, безусловно, поддерживаю желание людей заниматься самообразованием, особенно изучением навыков, которые повышают их способность к самостоятельной жизни (и способность такой жизнью наслаждаться). Но всё дело в том, что эскапизм — это не просто желание изучить важные и полезные навыки, это именно отказ от какой-либо революционной деятельности в настоящем ради веры в неизбежный (и не зависящий от нас) коллапс в будущем.
Как я уже сказал: грядущий апокалипсис — это вопрос веры. Это далеко не факт. Коллапс цивилзации — одно из предсказаний, всего лишь возможность. Его может и не случиться. На данный момент мы переживаем одну катастрофу за другой, каждая из которых разрушает наши жизни и делает их ещё более бедными, разрушает саму планету. Вера в неизбежность коллапса — не что иное как попытка найти лёгкий выход из создавшейся ситуации. В этом случае можно смело отвернуться от реальности, уйти от необходимости занять место в конфликте с настоящим, который разгорается на планете уже сейчас. Если относиться к цивилизации как к врагу и источнику всех наших проблем, то предположении о неизбежном крахе цивилизации в ближайшем будущем служит уходу от революционной ответственности, уклонению от необходимости атаковать её, от всякой попытки создать революционный разрыв в существующей рутине с целью обнаружить новые возможности существования. Я говорю от ответственности всякого анархиста по постоянной шлифовке критического аппарата. Без  способности к критическому мышлению мы не будем знать где, когда, зачем и как атаковать власть и государство.
Вера в неизбежный коллапс не только оправдывает реформистский и эскапистский подходы, но и делает их наиболее привлекательными и логичными. Но поскольку мы ещё не живём во времена коллапса, поскольку это всего лишь предположение (другими словами, это всего лишь идея, воцарившаяся в головах некоторых людей), необходимо задаться вопросом: действительно ли мы хотим основывать свою деятельность на этой вере. Хотим ли мы рискнуть своими реальными жизнями ради -пока что- виртуальной возможности?
Если понимать историю как активную деятельность населяющих планету людей, а не как попытку оправдать настоящее за счёт прошлого или будущего, становится ясным, что всякий разрыв с настоящим, всякое новое начало, преобразует всё пространство времени целиком. Таким образом, наша борьба может вестись только сейчас. И это может быть только борьба против статус-кво. По своей сути, речь идёт о игре, в которой ставками являются наши жизни, мы сами. И это — суть революционной ответственнсоти: способность отвечать за свою жизнь здесь и сейчас, способность вступить в открытый конфликт с нашим обществом. С этой точки зрения, потенциальная возможность экономического, общественного или экологического коллапса — это лишь одна из множества стоящих перед нами трудностей. Часть того, против чего мы боремся. Но поскольку на кону мы сами, наши жизни, то нельзя просто взять и отказаться от наших страстей, желаний, принципов, личной этики, всего того, что делает нас уникальными личностями. Нельзя отказаться от всего этого ради «спасения мира» от предсказанного (кем-то) коллапса. И спрятаться от этого тоже не получится. Наша реакция как анархистов заключается как раз в том, что мы пытаемся разрушить существующее общественное устройство, которое — возможно — ведёт мир к коллапсу. Мы отказываемся идти на компромисс, мы живём и боремся в настоящем. В тот момент, когда активист обращается к написанию петиций, ведению переговоров, упрашиванию, требованиям легитимизации, даже к посредничеству (то есть начинает аппелировать к СМИ с целью слепить из протестного движения конфетку), в этот момент он уже проиграл. Потому что отказался от борьбы на собственных условиях, позволил «высшим» ценностям, моральным императивам «в интересах Человечества», «ради Жизни», «ради Планеты» стать более значимыми, чем его собственная жизнь, его собственная человечность, которая заключенна в его уникальности. Именно морализм, основанный на идеологии отчаяния, и заставляет людей жертвовать собой, собственными мечтами и принципами, превращает повстанцев в реформистов, подписантов петиций, просителей… в жалких попрошаек.

Когда я говорю о революционной ответственности, я говорю именно о желании рисковать собой, о способности поставить на кон собственную жизнь ради возможности создать революционный разрыв в обывательском настоящем. Эта перспектива находится в абсолютной оппозиции ко всякого рода апокалиптическим верованиям, в том числе — в оппозиции к идеологии коллапса. Это значит, что наша революционная практика должна начинаться в наших собственных мечтах о том мире, который мы хотим для самих себя, должна основываться на нашем понимании того, как существующий миропорядок мешает нам реализовать свои мечты. Это понимание необходимо детально прорабатывать и проверять на прочность посредством анализа и критики. Это нужно для более эффективной атаки на существующее. И поскольку наша отправная точка — это мы сами, наши собственные наиболее революционные желания, то легко увидеть необходимость протянуть руку ко всякому оружию, которое может послужить нашим целям в нападении на эту цивлизацию, основанную на доминировании и эксплуатации. Поскольку нет никакой гарантии, что эта тварь сдохнет сама по себе. Потому что даже если она и сдохнет, то вполне возможно, что к этому времени мы все будем по уши в дерьме. Потому что только научившись активно изменять собственные жизни (можно даже сказать, научившись создавать их заново), разработав такие формы существования, которые радикально отличаются от всего, что нам доступно сейчас (это возможно только в ходе революции), только тогда мы сможем с уверенностью утверждать, что конец цивилизации не приведёт к появлению ещё более ужасных социальных конструктов. Именно поэтому я призываю анархистов взять на себя ответственность за свои жизни. Именно в этом и состоит суть революционной ответственности.

Ферал Фавн.

Прежде чем мы приступим, я хотел бы сразу ответить на возможные возражения по поводу значения слов. Многие люди согласятся с тем, что я выскажу, но при этом ответят в духе «Да, ты прав, но ты говоришь о буржуазной демократии. Я же под демократией понимаю нечто другое…» Мне кажется, что когда люди говорят о «реальной», «прямой», «рабочей» демократии в противоположность «буржуазной», «представительной» демократии, то они под демократией имеют ввиду именно то, что и буржуазия, только лишь с некоторыми поверхностными различиями. Сам факт использования слова «демократия» говорит о многом, о гораздо большем, чем эти люди думают. Вот почему так важно повторять лозунг: «Смерть демократии!» Тоже верно и для многих других слов, например, для выражения «развитие экономики». Каждый левак скажет вам, что он за развитие экономики. Если вы спросите, «а разве МВФ не хочет того же?», они скажут «нет, нам нужно реальное развитие экономики». Если вы углубитесь в дискуссию, то выясниться, что они хотят именно того же, что и МВФ, только у последних более реалистичное понимание этого термина.

Я стою на той точке зрения, что если вы выступаете за демократию, то как бы вы не противопоставляли себя собственности (как марксисты) или государству (как анархисты), вы, в конечном счете, выступаете и за собственность и за государство.

Что такое демократия?

В самом общем смысле, демократия – это господство прав и равенства. Не трудно догадаться, что это предельно капиталистическая идея. «Права» предполагают существование атомизированных индивидов, конкурирующих друг с другом. Права также предполагают существование государства или полугосударства, которое могло бы гарантировать их соблюдение. «Равенство» предполагает существование общества, в котором люди имеют равную цену – то есть общество, основанное на абстрактном труде. Демократия часто переводиться как «власть народа», в котором «народ» всегда понимается как масса атомизированных граждан, наделенных правами.

Таким образом, можно сказать, что капитализм всегда демократичен; демократия выражает суть капитала – равенство как выражение эквивалентности товаров.

Маркс называл демократию христианской фикцией:

«Политическая демократия является христианской постольку, поскольку в ней человек, – не какой-либо отдельный человек, а всякий человек, – имеет значение как суверенное, как высшее существо, но это человек в его некультивированном, несоциальном виде, человек в его случайном существовании, человек, каков он есть, человек, испорченный всей организацией нашего общества, потерявший самого себя, ставший чуждым себе, отданный во власть бесчеловечных отношений и стихий, одним словом, человек, который еще не есть действительное родовое существо. То, что для христианства является фантастическим образом, мечтой, постулатом, – суверенитет человека, но человека в качестве существа чуждого, отличного от действительного человека, – представляет собой в демократии чувственную действительность, современность, мирской принцип».
- Маркс. К еврейскому вопросу

Какие же из этого вытекают практические последствия?

В классовой борьбе демократическая контрреволюция проявляется в вопросах классовой власти и организации этой власти.

Мы находимся в состоянии классовой войны и, чтобы продвигаться вперед и побеждать, нам нужно безжалостно подавлять и уничтожать наших врагов – классовая власть должна иметь деспотический характер. Вы не можете уважать права полицейских, когда вы избиваете их до смерти! Если профбосс пытается подчинить ход собрания своей воле, и мы освистываем его и стаскиваем его с помоста, то абсурдно говорить, что мы верим в свободу слова. «Революцию не покажут по телевизору» – и Международная Амнистия тоже не будет за ней наблюдать…

Мы не предоставляем права нашим врагам и не требуем у них прав для нас. Конечно, в жизни не все так легко и понятно, ведь бывает очень трудно отделить требование какой-то вещи от требования права на какую-то вещь. Я не буду углубляться здесь в дебри, я рассмотрю лишь право на забастовку для примера. Вообще, каждому Праву соответствует своя Обязанность, как сказал, кажется, Гегель. Поэтому у вас есть право пользоваться общественным транспортом и есть обязанность платить за проезд. Право на забастовку предполагает, что рабочим разрешено мирно отказаться от работы в обмен на соблюдение общественного порядка и несовершение ничего, что могло бы сделать забастовку эффективнее. Пользуясь своими правами, вы не должны нарушать прав других граждан, так что вряд ли полиция поможет вам сжигать машины штрейкбрехеров.

В общем и целом, требование прав является отражением слабости нашего класса. Вместо того, чтобы сказать врагам: «если вы хоть пальцем нас тронете, то мы вас отхуячим» – или отхуячить врагов просто так, мы говорим «пожалуйста, уважайте наши права, мы обещаем не навредить вам». Конечно, наш класс сейчас находиться в проигрышном положении, и эту ситуацию очень не легко исправить. Но первым шагом на пути к победе должно быть понимание того факта, что среднеклассовые благодетели, борющийся за гражданские права, не на нашей стороне – пусть они и помогают иногда вытащить нас из мест заключения.

То, что я высказал выше, на самом деле не так уж и неприемлемо для демократов. Исключение людей из демократии вполне совместимо с демократическим убеждениями: многие либералы скажут, что они безусловно поддерживают свободу слова для всех… кроме врагов свободы слова (например, фашистов).

Гораздо больше спорных вопросов возникает при рассмотрении демократии в наших рядах, то есть среди борющихся пролетариев. Сторонник «рабочей демократии» скажет, к примеру: «ОК, мы отказываем в демократии буржуазии, но среди нас должно быть предельное равенство и уважение к правам». Как предполагается, это позволит избежать бюрократизации и доминирования клик и обеспечит максимальное участие людей в борьбе. Как предполагается, если у человека будет право на высказывание, право голоса и т.д., то значит, он сможет самостоятельно явиться собрание и сразу почувствовать себя частью демократического коллектива.

Но что демократизация борьбы означает на практике? На практике выходит следующее:

1) Мажоритаризм. Ничто не будет сделано, пока большинство не даст своего согласия.

2) Отделение процесса принятия решения от действия. Ничто не будет сделано, пока каждый не выскажется по теме. Здесь прослеживается очевидное сходство с разделением властей на исполнительную и законодательную, и неудивительно, что дискуссии в демократических организациях напоминают парламентские дебаты.

3) Повсеместное утверждение точки зрения, что никому нельзя доверять. Демократические структуры воспринимают «войну всех против всех» как норму и институализируют ее. Должна существовать возможность отозвать делегаты в любой момент, чтобы те не смогли продвинуть свои «тайные планы», которые, разумеется, по умолчанию есть у всех.

Все эти принципы отражают общественную атомизацию. Мажоритаризм – потому что все равны и имеют один голос. Отделение процесса принятия решения от действия – потому что если ты не получил одобрение от каждого, то твое действие будет нарушать чьи-то права. Одним из самых нелепых примеров третьего принципа – «никому нельзя доверять» – является троцкистское «право на создание фракции». Обычно это право реализуется, когда меньшинство собираются выкинуть из организации. Это право дает свободу плести интриги и устраивать заговор против остальных членов организации. Очевидно, что настоящая коммунистическая организация не может заниматься подобным «фракционным» фарсом.

Второй из этих принципов, пожалуй, самый важный, и на нем стоит остановиться подробнее.

Эти демократические принципы находятся в полном противоречии с классовой борьбой, поскольку классовая борьба по определению означает разрыв с общественной атомизацией и формирование нового сообщества – каким бы ограниченным, кратковременным и размытым оно не будет.

Крупные акты классового противостояния почти никогда не начинаются с голосования или опроса мнения всех работников. Они практически всегда начинаются с действий определенного меньшинства, которые порывают с пассивностью и изоляцией большинства их коллег. Это меньшинство стремится расширить действие своим примером, а не через вербальное убеждение. Другими словами, разделение между процессом принятия решения и действием никогда не осуществлялось на практике. Правые популисты (и некоторые анархисты) заявляют, что воду мутят самозваные шайки активистов, которые не представляют никого, кроме самих себя… и они, разумеется, правы!

Шахтерская забастовка в Великобритании в 1984-85 гг. продемонстрировала множество ярких примеров того, что классовая борьба антидемократична по своей сути. Забастовка не началась демократически – не было ни голосования, ни ряда массовых собраний; она началась с прекращения работы работниками нескольких шахт, находившихся под угрозой закрытия, и затем была распространена летучими пикетами по всей территории. В ходе забастовке возник тошнотворный альянс между правыми лейбористами и Революционной Коммунистической партией (троцкисты), призывавших шахтеров к проведению общенационального голосования. Самые боевые рабочие постоянно отвергали эту идею, делая заявления в духе «у штрейкбрехеров нет права голосовать за мое увольнение» – эта фраза, конечно, демократична по форме, но мотив, скрывающийся за ней, имеет отнюдь не демократическое основание. Забастовщики не раз давали тумаков троцкистам и называли их «тори» из-за их поддержки голосования.

Мы также были свидетелями многочисленных актов саботажа и разрушения собственности Национального Управления Угольной Промышленности, учиняемых полулегальными «ударными группами». Очевидно, что такая деятельность по самой своей природе не может быть организована демократически, то есть не может одобряться или не одобряться большинством бастующих.

Сообщество борьбы

Концепция, которой я придерживаюсь и которая здесь уже мной озвучивалась, это концепция «сообщества борьбы». Напрашивается очевидный вопрос: «если сообщество борьбы не формируется демократически, то как же тогда оно формируется?» На этот вопрос не может быть простого ответа, кроме того, что основанием действия будет доверие и солидарность между людьми, а не их права и равенство. Например, если мы хотим послать эмиссара (ну, не нравиться мне слово «делегат») для распространения борьбы, мы не будем тщательно высчитывать 51% голосов и все время держать его на мобильной связи, чтобы отозвать и заменить его другим эмиссаром. Мы скорее выберем надежного и вызывающего доверие человека – один испытанный товарищ стоит тысячи отзываемых делегатов! Понятно, что это доверие содержит в себе и политический компонент – мы не доверимся лейбористу, так как его политические взгляды автоматически вынудят его действовать против интересов рабочего класса.

Коммунистическое общество

Наконец, хочется сказать пару слов об отношении демократического принципа к природе коммунистического общества.

Представление о том, что коммунистическая революция есть широкая демократическая реорганизация общества, до сих пор очень устойчива и распространена даже среди самых радикальных политических тенденций. Коммунисты советов (такие как Паннекук) рассматривали рабочие советы буквально как парламент рабочего класса. Даже у ситуационистов был особый пунктик по вопросу демократии, унаследованный ими, похоже, у тех же консилистов. В своей статье «Бешеные» и ситуационисты в захватном движении» они не раз повторяют, как их действия выражали волю Ассамблеи Сорбонны, хотя понятно, что они только и делали, что нарушали решения ассамблеи или же просто ставили штамп ассамблеи на уже совершенные акции.

И совершенно не случайно, что люди, выступающие за демократию, также придерживаются и концепции самоуправления, то есть за захвата отдельных участков общества и управления ими без начальников. Связь эта очевидна и сама собой напрашивается – коммунизм означает трансформация социальных отношений, а не только изменение политического режима, которого добиваются демократы.

В случае консилистов, самоуправление вполне объяснимо, это было абсолютно в их духе и в духе того времени. В случае с СИ, дело, скорее, в их неокончательном, неполном разрыве с самоуправленческими истоками.

Еще одним побочным продуктом демократической ментальности является концепция «планирования», которой очень многие придерживаются и сегодня. Для меня планирование означает, что мы собираемся все вместе и решаем, что мы будем делать ближайшие пять лет, затем расходимся и делаем это. Это похоже на очередной пример фетишизации момента принятия решения. Таким образом, как коммунисты, как враги демократии, мы должны относиться к концепции планирования с крайней подозрительностью. Быть противником социал-демократии значит со всей решительностью отвергать и социализм, и демократию.

Группа Wildcat (UK), 1993

перевод с английского

Признаем честно, что это началось давно (и мы в точности не знаем, когда и как, хотя есть разные предположения). Сначала всё держалось на прямом насилии и угрозе физической смерти. Затем, вероятно, для увеличения эффективности (вам тоже говорили в школе, что феодализм экономически эффективней рабовладения, а капитализм – феодализма?), появилась косвенная зависимость через собственность на землю и то, что она даёт, что угрожало не смертью, но голодом. На новой ступени развития системы усовершенствование состояло в выпуске ценных бумаг и сложной системе налогов, сборов, бюджетов и долгов, что делало зависимость ещё более косвенной и абстрактной, но было гораздо удобнее и эффективнее для «насильника» (назовём это так, используя слова дедушки-графа, цитируемого здесь). Теперь система управляется компьютерами, колебаниями цифр, экономическими расчётами, телевизорами и таблетками. И каждый раз речь шла о шаге вперёд (и, конечно, в более гуманную сторону). Уничтожение рабства, раскрепощение крестьян, появление гражданских прав, распространение сетевых технологий – не рассматривалось ли это в каждую эпоху как движение к лучшему? Но, конечно, дедушка-граф указал нам на то, что один «винт» ослаблялся только тогда, когда другой был «ввинчен» куда круче прежнего, хотя изменения принимались «прогрессивной общественностью» с воодушевлением и часто благодаря искреннему подвижничеству. И что каждый раз эффективность разграбления увеличивалась, хотя нам было приятнее говорить о росте гуманности и новых надеждах. И, самое главное, что все эти системы держались и держатся на одном исходном элементе – на угрозе прямого насилия и убийства (ну или, скажем, «лечения»). И если вы сорвёте весь маскарад, построенный, чтобы не замечать очевидного, вы увидите непременно и рост аппарата этого насилия. Но простите за повторение классики. Вам больше по душе «левые» проекты? Все перечисленные «винты» насилия над людьми вместе с ослаблением здоровья людей (как богатых, так и бедных) и уничтожением природы в той или иной мере характерны для любой известной нам цивилизации. Что заставляет вас думать, что другой способ существования цивилизации возможен? С чего вы взяли, что люди вообще могут разумно управлять технологиями? И что люди вообще могут управлять разумно? Я могу поверить в то, что изобретения происходят при помощи разума, но как вы убедите меня, что они использовались или хотя бы могут использоваться разумно? Не больше ли похоже, что технологии, социальные институты и системы, необходимые для их воспроизводства и развития, управляют людьми, а не наоборот? Что не гений человеческого разума развивает экономику, государство и общество, а экономическая, социальная и государственная машина обрабатывает разум под себя? Это всё вам, конечно, хорошо известно, но почему же вы верите в гуманные ценности и, если не в разум, то в благую природу, в коллектив или во что угодно в этом духе? Почему вы считаете, что мы можем разумно устроить общество, не говоря уж о его разумном изменении и переустройстве? Где вы найдёте такие примеры (не говорите мне о революциях: вы прекрасно знаете, кем они начинались, и кем – заканчивались)? Что, были «хорошие революции»… в 1905? Они были задушены. Да что вы? Что заставляет вас думать, что когда-нибудь будет по другому? Что заставляет вас надеяться? Вот мой вопрос. Можете ли вы честно на него ответить? Или вы обнаружите, что и ваша вера и надежды настолько поизносились, что вы носите их лишь по одной причине: боясь остаться совершенно до ниприличия голым в нашем суровом климате?

Быть может, мы все такие упорные прогрессисты, что до сих пор говорим о солнечных батареях, протестах и интернет-сетях с воодушевлением чтобы как-то скрыть от себя безвыходность (собственного, личного) положения? В самом деле, не бросать же это всё? Не отрекаться же от «всего», что составляет нашу жизнь и является важным её условием. Куда мы пошли бы после такого отречения? Есть ли нам куда идти? Здесь тёплая вода, свет, интернет, здесь много развлечений и здесь КОРМЯТ! Что ещё нам известно? Каждый ребёнок готов ругать мамку и капризничать, но кто готов от неё отказаться? И, поскольку мы не можем сделать этого шага, шага вникуда, в неизвестность, в некомфортность (даже в участке, в дурдоме и в тюрьме о нас позаботятся, не правда ли? И легче стать радикальным активистом или психом, чем действительно покинуть этот дом), нужна же нам хоть какая-то вера и какие-то надежды (и если в вас был поколеблен материалист, кстати пришлась вера в 2012 и в преображение на тонком плане (раз на грубом не получается))… Что заставляет вас надеяться повлиять на «них» (на кого на них?) – не собственный ли желудок? Чтобы сидеть за компьютером хотя бы в относительном тепле и комфорте, надо найти для этого хоть какую-то причину. Подойдёт какая-нибудь идея: левая, гражданская, радикальная или не очень, нью-эйдж, вера в информационные технологии или психоделики. Ну, здесь я не говорю про всех остальных, у кого достаточно причин: и «все так делают», и различные удовольствия… да и кто от этого свободен? Разве мы не обязаны множеством удовольствий этой системе, с которой боремся? Вы можете хвалиться тем, что вы на неё «не работаете», что вы работаете «против» и что вы даже «паразитируете» на ней, но, пожалуйста, давайте признаем нашу гордыню. Паразиты, насколько известно, приносят какой-то вред своему носителю, а какой вред способны принести мы своим «паразитизмом на системе»? И как вообще можно паразитировать на том, что идеально заточено для паразитизма на нас? Давайте признаем, что, пользуясь этими ресурсами и удовольствиями даже бесплатно, как паразиты, мы жертвуем уже тем, что не становимся независимыми, сильными, подлинными! Пока мы жрём еду, кем-то выращенную и упакованную, мы её жрём. Это так. Мы остаёмся в нашей тёплой клетке и можем сколько угодно её ругать, переделывать, взрывать и модернизировать… не для её же развития? Всё ли вы ещё верите вашим собственным словам и, скажем, записям в блогах? Не чувствуете ли вы неловкость? Не готовы ли вы хотя бы теперь признать, что никакого «вперёд», завтра, никакого будущего, завтра больше нет, и что стремиться не к чему? И что остался только наш хотя бы частично сытый желудок и «что-нибудь», что будет дальше?…

… антракт.

Но вы, конечно, поняли, к чему я клоню. Я настолько же, если не более, чем другие, люблю эти удовольствия, и моё тело привыкло к замечательному комфорту. И я в таком же отчаянном положении. Но, пережив это отчаяние и признав безвыходность положения, я (поскольку и мне, как любой твари, хочется жить под солнцем и нужно во что-то верить), утверждаю в себе новую веру: веру в то, что я (и, возможно, какие-нибудь мы) могу и можем от всего этого отказаться… хотя и не хочется, но посмотрим честно: есть ли у нас другие пути, или мы хотим морочить себе голову до самой смерти: не стыдно, не жалко ли будет умирать? Возможно, у вас достаточно смысла, чтобы следовать своим убеждениям и не нуждаться в вине, в сидении за компьютером, в том чтобы быть «правильным», «хорошей» (или «плохой») или в других удовольствиях… возможно. Но если вам, как и многим, нужны всё возрастающие дозы каких-нибудь (даже самых «правильных» или самых «протестных») удовольствий чтобы просто оставаться на плаву, то давайте разберёмся: в чём причины нашего отчаяния, депрессии и желания отвлечься? Ведь не является же депрессия врождённой или естественным следствием ухудающейся экологии! Быть может, причина в нашей собственной непоследовательности, в том, что мы до бесчувственности заглушали своё сердце в минуты, когда оно кричало: «Хватит!»? Мы много раз приходили к отрицанию той системы, которая нас окружает. Но мы не уходили, мы шли в обход, скрипя сердцем, и обливаясь потом, чтобы придумывать себе новые утешения, чтобы остаться. Но утешений нет. На какое-то время мы можем прислушаться к словам Теда Качинского о том, что нам надо способсвовать разрушению индустриальной цивилизации. Но что мы сделаем для её разрушения? Что мы вообще можем сделать, чтобы ускорить или замедлить разрушение цивилизации? И кто может быть более эффективным разрушителем цивилизации, чем она сама, катясь вместе с нами в Тартар? Приходится признать, что бороться с государством настолько же бессмысленно, как с погодой, хотя государство и самая вредная вещь. Это вовсе не значит, что государство будет вечно, как не будет вечен ни один дождь или засуха. Но, когда его не будет, это не будет нашей заслугой (в один день всё станет настолько плохо, что дальше некуда… будет ли это нашей победой?). Но нам нужно иметь какую-то веру, и – бороться с государством, почему бы и нет… но нет сил, нет сил больше обманывать себя и других. Нет больше никакого будущего, которого надо достичь. Нет завтра, где мы будем умней, мудрей, или нас будет больше, или то, что мы сделаем сегодня, наконец даст свои плоды. Люди рождались и умирали, и все на что-то надеялись. Мы не исключение. Условившись на этом, поищем более радикальное решение (на этот раз честно и для себя, а не для «них» или для всех). Ведь, в самом деле, не является же всё это нам совершенно необходимым! Многие тысячи лет люди жили (а многие и живут) без всякой науки и цивилизации (я не говорю «без культуры»), и биологически мы не так уж отличаемся от своих предков, чтобы тут же умереть или стать совершенно печальными, совершив этот шаг. Конечно, какое-то время придётся помучаться из-за отсуствия комфорта и удовольствий, которыми мы долгие годы заменяли смысл жизни, но зато сознание собственной честности и рост независимости будут давать новые надежды и радости! Не хотелось бы вам всё бросить, и – пожить? Безоглядно? Что мешает вам сделать этот шаг прямо сейчас? Или хотя бы прямо сейчас наметить постепенный план этого выхода и последовательно следовать ему? Пожалуй, жаль будет потерянных перспектив… интернет, толпы людей, проекты и планы – столько возможностей… но, стоит быть честными до конца, как эти возможности оказываются дутыми, иллюзорными – за ними не следует ничего, кроме бесконечного повторения того же самого пути не туда, того же пути, от которого уже ноет сердце. И, неохотно побросав иллюзорные мотоциклы и парапланы, приходится ползти на Фудзияму с помощью своего хрупкого тела.

Сотни, если не тысячи, людей по всему миру совершенно осознанно отказываются от плодов цивилизации. Десятки, если не сотни тысяч, людей всё ещё живут примитивным способом на своих пока не тронутых, не разрушенных землях. Многие, видя наступление цивилизации, втыкают свой колышек в землю и сражаются до собственной смерти. Дженсен призывает нас вбить наш колышек и не отступать более: «фашисты-оккупанты разрушают планету» – говорит он – «Как далеко вы намерены отступать? Где вы наконец остановитесь?!» Но война, конечно, не единственное возможное занятие, и не каждый становится войном-псом. Если вы – индеец в горах Юго-Востока Мексики и вы верите во что-то, то вам, конечно, стоит за это постоять. Если ваше сердце горит и манит вас защищать леса, зверей и малочисленные народы – последуйте этому призыву. Почему нет?! Что может быть дороже?! Возможно, отсроченное вами уничтожение заповедника или племени позволит разбросать семена и разростись снова после, и ни флора, ни фауна, ни homo sapiens не исчезнут в известных нам видах. Если же вы просто решите свободно и счастливо жить, последовательно и честно, без всяких уловок и, как Фукуока, исследовать вкус семи трав, то пусть колышек ваш будет вбит там, где ваш новый дом. Но пусть мы уже не будем отступать, если к нам придёт цивилизация и пожелает превратить землю в асфальт, свалку, пустыню или вырубку, а людей – в товар или рабов. И даже если вы не привязаны ни к какой местности и предпочитаете бродяжничать и перемещаться, – что мешает вбить колышек в своём собственном сердце? Дальше него отступать нельзя, ведь так?

Большие, опасные и удивительные путешествия всё ещё существуют для тех, кто предпочитает передвигаться пешком, или, на худой конец, на велосипеде или на лошади (защитники животных, воздержитесь, это не призыв) и пить воду из фляжки или бурдюка, а не из пластиковых бутылок. Предпочитаете ли вы питаться на помойках, с огородика или в лесу, пусть аппетиту день ото дня способствует здоровый голод и радость труда! Безумная и преданная любовь ещё открыта для тех отважных, кто пожертвует ради неё удобствами, страхами и эгоизмом. Каждый любит посидеть на солнышке или погреться у огня зимним вечером, но совершенно не обязательно иметь центральное отопление. Руки, даже если перестали испытывать радость от труда за деньги, а затем и от труда ради благого дела, революции или саморазвития, снова узнают радость труда для выживания и честной жизни. Вы можете наслаждаться одиночеством или создать семью (лично я верю, что на каждого Кратета найдётся своя Гиппархия, но и знаю, что многие киники не обзаводятся семьёй и не оставляют потомства), можете читать мудрые книги и петь красивые песни, или просто жить, можете готовиться к войне или катастрофе или просто встречать рассвет, можете иногда пить, курить и есть грибы, мастурбировать или заниматься йогой и жить чистой жизнью, жить отшельником или в общине, но пусть вы будете истинным киником, независимым и твёрдым в своей добродетели: это не мир сошёл с ума, это какие-то безумцы захватили часть суши, возомнили себя богами и совершенно запутались. Конечно, мы – это они, и высокомерие тут неуместно. Но, покаявшись, попросив прощения у своего сердца, откроем для себя новый день: будем радоваться ему каждое утро, несмотря на холод и жару, а, если придётся погибать, то не умрём без боя! Путь такой жизни и смерти показали нам Тед Качинский, Масанобу Фукуока, Деррик Дженсен – это новые киники. Их появление свидетельствует о скором конце новой Греции и нового Рима.

Источник

для предварительного ознакомления с идеями Каматта рекомендуем эту статью

перевод текста с сайта The Anvil

* * *

Т.: Я нашел несколько текстов Жака Каматта, не посоветуешь, с чего мне лучше начать?

Дорогой Т.,

Я не авторитетный знаток Каматта и не адепт его учения, поэтому не могу с уверенностью сказать, какая из его работ самая лучшая. За свою жизнь я понял, что не могу играть ни роль учителя, ни ученика, а потому по привычке стараюсь избегать подобных моделей поведения. Соответственно, так как я не знаю, на какие вопросы ты ищешь ответы в этих текстах, я и не знаю, как подступиться, чтобы удовлетворить твое любопытство.

Вместо этого, я могу предложить тебе обсудить другой, более близкий мне, но все же связанный с твоим, вопрос. Этот вопрос – природа разрыва индивида с выбранными им отношениями, которые в значительной степени сформировали его характер. Каматт особенно хорошо подходит для этой темы, так как он является ярким примером этой тенденции прощания с сообществом и отправления в свое собственное путешествие. Признаться, я подумывал назвать эту заметку «Эффект Каматта», но мне показалось неприличным использовать для такой цели имя еще живого человека, поэтому я выбрал практически случайное имя. «Практически», потому что Ибн Араби был человеком, который долго скитался и спустя некоторое время уже не мог вернуться домой – он обрел себя в странствии.

До сегодняшнего дня, те, кто покидал революционное движение, чтобы пойти своей тропой, исчезали из поля видения движения… сколько радикалов вступило, а затем вышло из организаций, которые, как им казалось, наилучшим образом отражали их интересы? Потеря этих людей редко становится предметом дискуссий. Организации как-то умудряются поддерживать свою численность на одном уровне и постоянно при этом менять свой состав. Главная проблема, связанная с индивидуальным разрывом, – это не сама схизма, а непрекращающаяся утечка знания, полученного этими индивидами в их интеллектуальных скитаниях. Результат для организаций плачевен – они детализируют свои уставные документы и принципы, так что согласиться с ними смогут только новые рекруты. Эта бесконечная циркуляция кадров и упорство ворчливой старой гвардии лишь усиливают организационную негибкость. Исходя из своего опыта, мы можем утверждать, что там, где есть постоянная долгосрочная связь, там всегда присутствует «латание дыр» и внутренняя модификация направляющих этой связи.

Я сказал «до сегодняшнего дня», потому что сегодня впервые те, кто покинули движение и отправились в свое путешествие, были опознаны как положительное явление. Проблема до сих пор заключалась в том, что у расставшихся с организациями не было структур для обеспечения выживания их идей, и движение постоянно теряло инсайты и неожиданные теоретические прорывы, которые не могли быть привязаны ни к одной группе или партии. Впервые к мнению порвавших с организациями прислушались и организовали его, дабы не растерять вновь. Но ты можешь спросить, с чего бы это те, кто выходят из партии, обязательно должны быть самыми сознательными элементами?

Мое понимание движения человеческого сознания таково, что оно в первую очередь основано на тенденции к объединению, а во вторую очередь – на тенденции к расхождению (отсюда эффект Ибн Араби). Следовательно, мы можем утверждать, что разум всегда определяется в понятиях расхождения с данностью, а интерес непременно описывается понятиями возвращения к солидарности. От такого понимания остается рукой подать до восприятия «организации» как структуры, чья функция в действительности – это производство носителей эффекта Ибн Араби, то есть они, по сути, есть механизмы для изготовления разногласий и расставания.

Я состою в воображаемой (несуществующей) группе «Передовая единица», целью которой является интеграция индивидуальных носителей фрагментов сознания, распрощавшихся с ортодоксией движения, которая в значительной мере и сформировала их. Задачей этой интеграции является возвращение их знания обратно в движение и, соответственно, возвращение индивидуальным путешествиям их социального значения.

Каматтовский разрыв с марксизмом примечателен по двум причинам: а) Каматт не замолчал (это особенно важно для деятельности «Передовой единицы» как объединения недовольных имеющимися формами прокоммунизма), б) его разрыв обнажил ряд конкретных теоретических проблем (тотальное подчинение пролетариата, сообщество капитала, отрицание организаций и политики). Отдельно я хотел бы выделить вклад Каматта, который он сделал в следующем непримечательном предложении из «Странствий человечества» (я несколько перефразирую): коммунизм – это возвращение всего человеческого рассудка в нетравматизированной форме.

Другими словами, инвариантная привязанность коммунизма к человечеству – это не нечто, связанное с принадлежностью к определенной «коммунистической» теории (так как идентификации неизбежно производят ряд политических, этических и психологических побочных эффектов, среди которых не последнее место занимает насильственное принуждение к ереси), но скорее структурная и практическая поддержка рассудка людей в безопасной и комфортной атмосфере. Для меня мысль Каматта (которая противопоставляет себя восхвалению развитию производительных сил у позднего Маркса) была в некотором роде открытием, так как самоуверенность прореволюционных групп всегда казалась мне ущербной и контрпродуктивной, а идея, что коммунизм есть реализация набора принципов, всегда вызывала во мне отвращение, так как она отрицает базовое субъективное содержание всех уникальных человеческих форм прошлого и настоящего.

Так какое же значение сегодня имеют открытия тех, кто порвал с окружением? Как мне кажется, эффект Ибн Араби – это некое выражение того, как внешний мир корректирует субъективные образования и ключевые моменты сознания, связанные с ними. Эффект Ибн Араби сбивает цену переоцененным идеям, переоцененным отношениям, переоцененным предметам, переоцененным историям. Те, чьи действия обретают индивидуалистское направление, придают менее болезненный облик субъективному мышлению в рамках движения, которое по привычке склоняется к объективистской перспективе, не обращая внимания на свое маргинальное положение. Индивидуалистский уклон является выражением коррекции претензий малой группы со стороны внешней среды; индивидуализм спрашивает: «от какой из своих существенных черт вы готовы отказаться сейчас?».

До сих пор, у прокоммунистического движения не было необходимости реагировать на эффект Ибн Араби – свежий и интенсивный энтузиазм новобранцев элементарно заменял радикальное неучастие покидавших движение. Но теперь у разочаровавшихся в движении появилась возможность изучить причины своего отбытия без необходимости полного отречения от рассмотрения проблем социальной трансформации, которые прежде так волновали их.

Если коммунизм – это не реализация набора принципов, то тогда это, возможно, набор рекуперативных практик, которые обращаются к эффекту Ибн Араби, проявляющемуся у других людей. Это утверждение основывается на том предположении, что разногласие является фундаментальной чертой человеческого рода и что терапевтическая реакция на отдельные элементы разногласия обладает куда большей освободительной ценностью, чем развитие спора. Иначе говоря, существует прямая взаимосвязь между высвобождением разных уровней дискурсов и максимизацией числа тех, кто имеет к ним доступ.

Что происходит, когда продукт работы «Передовой единицы» вернется обратно в движение? Первый вывод, на мой взгляд, будет состоять в сокращении безраздельного господства клише юности и маскулинности (цикл изначальной безбашенной активности и обличения и последующего быстрого ухода в безразличие); это позволит акту радикального разрыва стать менее болезненным (т.е. оно больше не будет восприниматься как нечто чуждое движению, как «предательство») и будет приветствоваться как продуктивное событие.

Кроме того, необходимо обратить внимание и на тех, у кого еще не хватило воли и духа выйти из рядов движение отправиться в свободное путешествие. Идеи и опыт Каматта подвергаются постоянной маргинализации в прореволюционном движении, поэтому предпочтительным вариантом было бы создание организаций, которые вместо обычного конформизма и лояльности активно стимулировали бы людей выходить из движения. Крамольные идеи расхождения должны непрестанно перерабатываться и пересматриваться движением, так как постоянный пересмотр прошлого лежит в основе любого живого социального отношения.

Я рассматриваю классовую борьбу в ее самой тотализированной форме, то есть как производящую привнесение сознания, а не как принимающую его. Никакое субъективное сознание не способно успешно изменить направление борьбы. Процесс обращения идей на глобальном уровне в нормальных условиях определяется расходами капитала на сферу коммуникаций (хотя и это не является гарантией успеха той или иной идеи). Но в неспокойные времена механизм распространения новой идеи становится загадкой. Это значит, что область коммунистического воздействия крайне ограничена, и мне она представляется в виде пасторальной заботы на сверхмалом уровне. Каматт был первым марксистом (возможно, после самого Маркса), который поставил вопрос индивидуального противостояния капитализму, ведь именно индивид, а не какая-нибудь социологическая категория, сталкивается с квантификацией, абстрагированием и превращением его в легкозаменяемую экономическую единицу. Если говорить точнее, то роль коммуниста заключается в отстаивании центрального значения индивида в наиболее радикальных антикапиталистических формациях.

После Каматта целью коммунистической деятельности становится увеличение сознательности в процессе принятия решений на всех уровнях и сокращение таким образом негативного влияния враждебной внешней среды. И когда в движении озвучивается идентификация с производительными силами и идеологией прогресса, когда говорят, что для успешного завершения некоего процесса необходимо уничтожить тех или иных индивидов, коммунист, даже если он заранее обречен на непонимание, должен выступить против: «не эти индивиды и не этот процесс».

Я также считаю, что с этого момента возможна новая теория пролетариата, которая основывается на каматтовской концепции приручения, но не ставит при этом крест на любых прокоммунистсических начинаниях. Приручение, или реальное господство, производит новые противоречия, которые были неизвестны при формальном господстве; объективная (то есть несознательная) классовая борьба никуда не исчезла. Однако борьба эта теперь происходит за гранью политики, на уровне чувственности: на уровне жесткой связки пролетариата со своим окружением, на уровне немощности, возрастающей болезненности, зависимости, непродуктивности, потери опыта, на основе отказе от ответственности и политики.

Капитализм, похоже, не может выжить без постоянной репролетаризации населения планеты, но вместе с тем этот процесс заражает огромную часть населения жуткой апатией и неспособностью к продуктивному труду. Если мы соглашаемся с каматтовским пониманием условий тотального господства, то мы приходим к тому заключению, что коммунизм больше не может проявиться как результат эволюции капиталистического производства, наоборот – коммунизм теперь мыслим только в контексте резкого материального распада производственных отношений.

Если в прошлом могучее рабочее движение не смогло укротить капитал и подчинить производительные силы своей воле, то, возможно, сегодняшние высокая стоимость воспроизводства пролетариата и его возрастающая бесполезность сигнализируют об отходе человечества от тирании мертвого труда. Мы становимся свидетелями распространения эффекта Ибн Араби на все общество: пролетариат расстается со своей ролью производителя и отправляется в томное блуждание.

Терапевтическая попытка реализации этого неартикулированного отчужденческого сдвига как радикальной и сознательной несовместимости с капиталистическим формами и последующая связка с проектом тотальной социальной трансформации сегодня имеет ключевое значение для прокоммунизма, хотя до того, как мы приступим к этому терапевтическому сеансу, придется вытерпеть еще много боли, утрат, страданий («строгой экономии»).

Ты просил совета, что почитать, но вместо этого я выдал тебе собственный текст. Ты ожидал что-то другое?

С приветом, Братец Дюпон